. . The monitors, as they heard the lessons, looked with one eye under the desk, where a roll or dumpling or pumpkin seeds stuck out of their subordinate's pocket...
енном духовными узами меньшинстве людей мыслящих, на котором с любовью отдыхает взор исследователя явлений нашей общественной жизни, в тех немногочисленных кр..
Сколь же, напротив того, отменны обстоятельства поэзии внашем отечестве! Песни древних бардов едва ли стоят того, чтобы жалеть опотере их...
...Ехавши как-то из деревни в Москву, я остановился дни на два в одном
губернском городе. На другое утро явилась ко мне жена одного крестьянина из
нашей вотчины, который торговал тут. Она была в отчаянии: муж ее сидел
шестой месяц в остроге, и до нее дошел слух, что его скоро накажут. Я
расспросил дело; никакой важности в Преступлении его не было.
Я знавал когда-то товарища председателя, честнейшего человека в мире и
большого оригинала; отправляюсь прямо к нему в уголовную Палату;
присутствие еще не начиналось; мой старичок, с своим добродушным лицом и с
синими очками на глазах, сидел один-одинехонек, читая страшной толщины
дело. Мы с ним не видались года три, он обрадовался мне, и я ему
обрадовался, не потому, чтобы мы друг друга особенно любили, а потому, что
человек всегда радуется, когда увидит знакомые черты после долгого
отсутствия. Я сказал ему о причинах моего появления. Он велел подать дело;
резолюция была подготовлена, я попросил его обратить внимание на некоторые
"облегчающие обстоятельства", он согласился в возможности уменьшить
наказание.
Поблагодаривши его, я не мог удержаться, чтобы не сказать ему,
дружески взявши его за руку:
- Владимир Яковлевич, ну, а если б я не пришел да не. попросил бы вас
перечитать дело, мужика-то бы наказали строже, нежели надобно.
- Что делать, батюшка, - отвечал старик, поднимая свои синие очки на
лоб, - совесть у меня чиста; я, не читавши всего дела, никогда не подпишу
протокола, но, признаюсь, как огня боюсь отыскивать облегчающие причины.
- Ну, вас нельзя обвинить ни в снисходительности, ни в особом желании
облегчить участь подсудимого.
- Совсем напротив. Я двадцатый год служу в этой палате, а всякий раз
как придется подписывать строгий приговор, так мурашки по телу пробегут.
- Так отчего же вы не любите облегчающих обстоятельств?
- Ведут далеко, вот что; право, вы, нынешние, все только вершки
хватаете - ну, ведь вы, чай, служили там где-нибудь в министерстве, а дела,
наверно, в руки не брали; но вам оно все темная грамота. Не хотите ли
позаняться у нас в архиве, прочтите дела хоть за два последние года, вперед
пригодится, и судопроизводство узнаете, и людей тоже. Тут и поймете, что
такое отыскивать оправдания и куда это ведет.
- Благодарю за доброе предложение, однако прежде, нежели я перееду в
ваш архив на несколько месяцев, - скорее не прочтешь двух полок, -
объясните теперь еще более непонятное для меня отвращение ваше от
облегчающих обстоятельств.
... Очки негра - образцовые круги цвета блеклой фиалки в прелестной золотой оправе - направлены были на Сэммлера, но лицо при этом выражало лишь наглость крупного животного. Сэммлер был не робкого десятка, но в жизни у него было достаточно неприятностей. С большей частью он вынужден был примириться, но никак не мог принять это как должное. Он подозревал, что вор заметил, как высокий седой старик (быть может, притворяющийся слепым) наблюдал за малейшими деталями его работы. Уставясь вниз, словно наблюдая операцию на сердце. И хоть он сдержался, решив не отворачиваться, когда вор взглядывал на него, его старое, замкнутое, интеллигентное лицо побагровело, короткие волосы вздыбились, губы и десны пересохли. Он чувствовал напряжение, тошнотворный спазм где-то у основания черепа, где тесно сплелись нервы, мускулы, кровеносные сосуды. Словно дыхание военной Польши пробежало по изуродованным узлам - по нервам-спагетти, так он представлял себе это. Автобусы были еще сносны, подземка была просто убийственной. Неужели придется отказаться от поездок в автобусе? Не надо было лезть не в свое дело, это не занятие для человека за семьдесят, да еще в Нью-Йорке. Но мистер Сэммлер никогда не чувствовал своего истинного возраста, никогда не мог понять, что здесь он ни от чего не защищен, ибо нет у него ни общественного положения, ни привилегий отрешенности от мирских невзгод, которую в Нью-Йорке мог дать лишь ежегодный доход в пятьдесят тысяч долларов, - членство в клубе, такси, швейцар, надежно охраняемый подъезд. Для него оставались автобусы или грохочущая подземка и обед в кафе-автомате. Для серьезных жалоб не было причин, но годы в Англии, два десятилетия в Лондоне в качестве корреспондента варшавских газет и журналов, создали у него привычки, не вполне подходящие для эмигранта на Манхэттене. Его лексикон пестрил выражениями, которые были бы уместны в профессорской в Оксфорде, его лицо было лицом посетителя Британского музея. Еще школьником в Кракове перед Первой мировой войной Сэммлер влюбился в Англию. Потом из него вышибли большую часть этой ерунды. Он заново пересмотрел все аспекты англомании, скептически переоценив Сальвадора де Мадариага, Марио Праца, Андре Моруа и полковника Брамбля...
