- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
.. Чем это вы моете свои руки, чтоони у вас такие белые? Чудо руки! Даже еще раз поцелую. Целует руку. В шахматы, что ли?..
Еще живо представлялась мне великая и ужасная картина Березины, взломанной бегущей армией. Как будто дух Божий хотел показать на этом месте всю силу своего гнева - взорва..
Non sara tutto tempo sanza reda...
Del "Purgatorio" [Был - и нет его... Не останется навсегда без
преемника... Из "Чистилища"(итал.)]
(Посвящено сестре Наташе)
I
"Яко же огреби миру быхом, всем попрание доселе..."
К коринф. I посл., гл. IV
Несколько месяцев тюрьмы, несколько месяцев без открытого неба, без
чистого воздуха. Тюрьма не есть уединение, чувство, что человек выброшен
из общества, отрешен от всех его условий, - давит, душа сосредоточивается,
занимает наименьшее пространство, уменьшается. Томно шло время и
однообразно до крайней степени, сутки потеряли свое измерение, все 24 часа
превратились в одну тяжелую серую массу, в один осенний вечер; из моего
окна видны были казармы, длинные, бесконечные казармы, и над ними голубая
полоса неба, изрезанная трубами и обесцвеченная дымом. Наконец потребность
воздуха, солнца, неба превратилась в болезнь, в тоску. - Мне позволили
гулять. С каким искренним удовольствием вышел я на печальный двор, отвсюду
обставленный солдатами, чистый, плоский, выметенный, без травы, без
зелени; правда, по углам стояли деревья, но они были печальны, мертвые
листья падали с них, и они казались мне то потерянными бедными узниками,
грустящими, оторванными от родных лесов, то часовыми, которые без смены
стерегут заключенных. Удовольствие мое тускло, темнело; к этому
прибавилась еще причина; кто не был в тюрьме, тот вряд ли поймет чувство,
с которым узник смотрит на своих провожатых, которые смотрят на него, как
на дикого зверя, - Я хотел уже возвратиться в свою маленькую горницу,
хотел опять дышать ее сырым, каменным воздухом и с какою-то ненавистью
видел, что и это удовольствие, к которому я так долго приготовлялся,
отравлено, как вдруг мне попалась на глаза беседка на краю ограды. "Можно
идти туда?" - "Я думаю", - отвечал офицер после некоторого молчания; я
взошел, и чуть крик восторга не вырвался из моей груди: пространство более
нежели на двадцать верст раскрывалось внезапно, нечаянно.
Кто не знает чувствований, с которыми смотрит человек вдаль с горы? Я
сам часто испытывал их; но тут явилось что-то новое в моей груди, сжатой
каменными стенами, - в груди колодника...
Вся Москва, весь этот огромный, пестрый гигант, распростертый на сорок
верст, блестящий своею чешуею, вся эта необъятная, узорчатая друза
кристаллов, неправильно осевшихся. Я всматривался в каждую часть города, в
каждой груде камней находил знакомого, приятеля, которого давно не
видал...
...
— Seven p. m.note 1
Ага, значит, мы уже перевалили на другую половину суток. В тот странный промежуток времени, что зовется вечером и начинается, как только ты этого возжелаешь. И где ничего уже не получишь за сорок франков: либо все на халяву, либо слишком дорого, чтобы снизойти до платы.
— За работу, мистер Лоуренс! Надо пошевеливаться, если мы хотим приласкать сегодня «Вдовушку Клико».
Он терпеть не может, когда я величаю его мистером Лоуренсом, но мне кажется, что это прозвище подходит ему куда больше, чем банальное имечко Бертран. Уходя из Тюильри, он специально делает небольшой крюк, чтобы шлепнуть по бронзовым сиськам присевшую женщину Майоля. Он клялся мне, что как то ночью, оставшись бесприютным, перелез через решетку, чтобы заснуть, прильнув к этой статуе и положив голову ей на колени. Но я так и не поверил. Я улыбаюсь при мысли, что нынче только вторник Неделя, можно сказать, еще и не почата.
— Ты Этьену звонил? — спрашиваю я.
— Он куда то торопился, спросил, где встретимся, чтобы спланировать вечер. Договорились через полчасика в кафе «Модерн».
— В кафе «Модерн»? На улице Фонтен? Ты что, шутишь?
— Ну, это первое, что пришло мне в голову.
— А получше тебе в голову ничего не пришло, идиот несчастный? Ты забыл, что мы у них в черном списке?
Парень, работающий на face контроле в кафе «Модерн», ненавидит нас лютой ненавистью — с того самого вечера, как его взяли туда вышибалой, а мы решили проникнуть внутрь, выдав себя за журналистов. Мне тогда пришла в голову богатая мысль: якобы мы задумали серию фотопортретов и статей об охранниках, силачах и великих физиономистах, фильтрующих посетителей при входе в night клубы. Вышибала, соблазнившись газетной славой, радушно распахнул перед нами двери своего заведения, и все шло прекрасно, пока кто то из его дружков не вправил ему мозги: «Зачем ты впустил сюда этих ублюдков? Да они же поимели тебя, Жерар! Один ты, видать, их еще не знаешь!» С тех пор Жерар навсегда запечатлел в памяти наши физиономии...
