...
Веселость возвратилась к усталым пловцам, лишняя чарка водки - и все
забыто.
В четыре часа, то есть в восемь склянок, при смене вахт, вступающий в
должность лейтенант, осмотрев все работы, подошел к капитану, ходившему по
своей стороне шканцев, для рапорта о состоянии корабля.
- Господин капитан, - сказал он, приподняв свою круглую шляпу, - вахта
принята благополучно, ветер сильный норд-норд-вест, глубина по лоту
семьдесят восемь сажен, канатов на битенге по сто девяносто первой, воды в
льяле...
- А что помпы - помпы, Николай Алексеич? - прервал его капитан,
беспокоясь о течи.
- Все исправны; мы их держим на храпу, - отвечал лейтенант. - Не будет
ли каких приказаний, капитан?
- Покуда никаких, Николай Алексеич, кроме благодарности вам за то, что
вчерась заранее успели спустить марсареи. Опоздай вы часом, наверно бы не
удержались на якоре, да не мудрено потерять бы и рангоут, а без него плохая
шутка: разом повиснешь на какой-нибудь скале устрицею или пойдешь на дно
хватать морские звезды!
Лейтенант был настоящий моряк, доброго, но сурового лица, загоревший
от солнца всех климатов и несколько сутуловатый от привычки ходить под
палубами. Шляпа его была надвинута на самые уши; пестрый шотландский плащ
играл около его тела; в руках держал он лакированный жестяной рупор
(разговорную трубу). На слова капитана он улыбнулся с довольным видом.
- Это игрушка, - отвечал он, - когда мы хозяйничали с Сенявиным в
Адриатике, так, бывало, и стеньги спускали в четверть часа.
- Ныне это признано вредным, Николай Алексеич, - возразил капитан,
пускаясь опять ходить, - снасти и ванты, спутанные на эзельгофте,
представляют ветру большую площадь, нежели на выстроенной стеньге.
- Хорошо, что здесь нет осенью тифонов, - продолжал лейтенант,
обращаясь к лейтенанту Белозору, у которого снял он должность, - а то
поневоле бы стали делать все по-нашему. Бывало, эти смерчи, как бесы перед
заутреней, вьются около носу; но если страшно попасть к ним в передел, зато
весело глядеть, как они образуются и рушатся попеременно...
|
