... Веселость возвратилась к усталым пловцам, лишняя чарка водки - и все забыто. В четыре часа, то есть в восемь склянок, при смене вахт, вступающий в должность лейтенант, осмотрев все работы, подошел к капитану, ходившему по своей стороне шканцев, для рапорта о состоянии корабля. - Господин капитан, - сказал он, приподняв свою круглую шляпу, - вахта принята благополучно, ветер сильный норд-норд-вест, глубина по лоту семьдесят восемь сажен, канатов на битенге по сто девяносто первой, воды в льяле... - А что помпы - помпы, Николай Алексеич? - прервал его капитан, беспокоясь о течи. - Все исправны; мы их держим на храпу, - отвечал лейтенант. - Не будет ли каких приказаний, капитан? - Покуда никаких, Николай Алексеич, кроме благодарности вам за то, что вчерась заранее успели спустить марсареи. Опоздай вы часом, наверно бы не удержались на якоре, да не мудрено потерять бы и рангоут, а без него плохая шутка: разом повиснешь на какой-нибудь скале устрицею или пойдешь на дно хватать морские звезды! Лейтенант был настоящий моряк, доброго, но сурового лица, загоревший от солнца всех климатов и несколько сутуловатый от привычки ходить под палубами. Шляпа его была надвинута на самые уши; пестрый шотландский плащ играл около его тела; в руках держал он лакированный жестяной рупор (разговорную трубу). На слова капитана он улыбнулся с довольным видом. - Это игрушка, - отвечал он, - когда мы хозяйничали с Сенявиным в Адриатике, так, бывало, и стеньги спускали в четверть часа. - Ныне это признано вредным, Николай Алексеич, - возразил капитан, пускаясь опять ходить, - снасти и ванты, спутанные на эзельгофте, представляют ветру большую площадь, нежели на выстроенной стеньге. - Хорошо, что здесь нет осенью тифонов, - продолжал лейтенант, обращаясь к лейтенанту Белозору, у которого снял он должность, - а то поневоле бы стали делать все по-нашему. Бывало, эти смерчи, как бесы перед заутреней, вьются около носу; но если страшно попасть к ним в передел, зато весело глядеть, как они образуются и рушатся попеременно...
|